«По весне Большой драматический театр устроил на набережной Фонтанки "маленький Бродвей". Совершенно очевидно: "Калифорнийская сюита" Н. Саймона в постановке Николая Пинигина и в исполнении Алисы Фрейндлих и Олега Басилашвили обречена на зрительскую любовь и успех. Это – неотвратимо. И прекрасно! Очаровательный бродвейский шлягер – его так не хватало в суровом петербургском климате! Его не хватало на театральной карте самого Большого драматического театра. Премьеры этого сезона – и сумрачный, северный Стриндберг на Малой сцене, и оперно-трагический "Борис Годунов" на Большой – спектакли замечательные и талантливые. Но их драматическое напряжение требовало разрядки, а афиша БДТ – контрастного оттенка. Хорошо, что товстоноговский театр, не считаясь с академическим саном и почтенным своим возрастом, позволил себе роскошь быть легкомысленным. Спектакль, обладающий вроде бы всеми мыслимыми чертами чисто коммерческого зрелища, сочиненного "на потеху" в дар желающей развлечься – и более ничего! – публике, оставил впечатление художественного события наперекор всему.
Вот и петербургский театрал, пришедший в Большой драматический, вполне может почувствовать себя где-нибудь, "где нас нет" — ну, скажем, в солнечной Калифорнии. Но стоило в этих безжизненно-пластмассовых декорациях калифорнийского рая появиться им - Мужчине и Женщине—"Привет!" —"Привет!" — как все на сцене ожило... Потому что мужчину играет Олег Басилашвили, а женщину— Алиса Фрейндлих, знающие, к счастью, силу и секреты истинного драматического искусства, способного распускать цветы и на неживой почве, сказать и открыть в немногом многое.
В "Калифорнийской сюите", вполне возможно, что и безотчетно, сплелось слишком многое из их артистической судьбы: это., "многое", эти тайные отзвуки и рифмы образуют секрет этого спектакля. Разумеется, музыкальное название пьесы не может не вызвать у петербургского театрала в памяти сценическую легенду Фрейндлих,— "Варшавскую мелодию", сыгранную совсем в другую эпоху: горький привкус той Мелодии, кажется, остался на губах у героини. Что с того, что ее зовут не Гелена и она не полька, а американка? В этом спектакле Алиса Фрейндлих вообще меняет имена, как перчатки, — она играет мини-истории трех разных женщин, но за сменой масок, ритмов, очертаний, характеров — в сущности, одна женская история, квинтэссенция, горчайший и нежнейший экстракт женской души, в которой, как в драгоценном вине, настояно столько дорогих ароматов — от душевного сияния до последнего отчаяния!..
Этот спектакль не может не напомнить об "Этом пылком влюбленном" — артистическом дуэте А. Фрейндлих с В. Стржельчиком: они тоже играли там три истории, и Алиса Фрейндлих приводила своего партнера, а также зрителей в восторг блистательной и головокружительной сменой женских масок.
И уж конечно, последний акт "Калифорнийской сюиты" для Олега Басилашвили в каком-то смысле продолжение его легендарного "Осеннего марафона". Только теперь его постаревший Бузыкин — американский гражданин, доведший ситуацию до предела: его жена и случайная любовница "уложены" Саймоном в одну кровать. Держись, горестный "марафонец"! Таких препятствий ты еще не преодолевал!..
Как только Фрейндлих появилась на сцене и заказала по телефону двойной виски со льдом — за стальной выправкой и серебристым ироничным холодком ее героини скрывалось столько драматического нешуточного напряжения, что было понятно: быть душевным бурям и быть беде. Так оно и оказалось, три мини-спектакля—три встречи Мужчины и Женщины, три сцены душевных бита. Их герои каждый раз сходятся перед лицом неминуемой катастрофы. Неважно, что эти катастрофы поданы драматургом на комических репризах. Их сжигают страсти вовсе нешуточные.
Главный полководец и главный солдат в этих битвах— героиня Алисы Фрейндлих. Ее партия здесь ведущая, Олег Басилашвили, как сказали бы в балете, ведет свою партию на "поддержках": он — поле ее сражения, и оппонент, и опора. Жизнь то и дело устраивает ей ситуацию "укрощения строптивой". В первом акте она проигрывает в битве с ним дочь ("у меня чувство, будто я продала свою лучшую картину"), во втором — ей не удается выиграть "Оскар", в третьем— ее притихшая героиня играет философию смирения и прощения: все перетерпеть, и понять, что другой жизни не будет, и смириться с горечью унижения.
Три встречи Мужчины и Женщины, три нешуточных раунда: их реплики, их перепалки блестят и сверкают, будто фейерверк, но за ними вечная коррида мужчины и женщины, битва, где победитель не получает ничего. Два больших актера ведут эту битву с комедийным блеском — но не становятся при этом узниками саймоновского диалога. Их тайные мелодии—драматичнее: в них можно различить и осеннюю усталость—кажется, все "осенние скрипки" и "осенние марафоны" дают о себе знать, и мужество приятия той судьбы, которая сложилась не по твоему сценарию.
Алиса Фрейндлих играет три вариации женских катастроф, и каждый раз—это блистательное пособие на тему "Как выжить в душевных катастрофах". Даже когда ее женское сердце терпит поражение, она не покидает поле боя: более того, она выходит на авансцену, и ее лицо в эти моменты—душевное сияние вперемешку с сердечной болью—лучшее, что есть в этом спектакле. Воздушная тонкость техники: три профиля женской души показала она нам, и какая поразительная изобретательность, разнообразие интонаций и жестов! Гениальная краткость рисунка и меткость иронии... Виртуозное, музыкальное чередование вспышек гнева и мудрой тишины... смятения и умения отступить ("будь поласковей сегодня, я так несчастна").
"Калифорнийская сюита" — пример того, как крупная актерская личность оставляет свою печать на сцене: как она добывает художественную победу там, где, казалось бы в ходу совсем другие козыри. Как она одним присутствием на сцене страхует спектакль от пошлости и двусмысленности, с которыми, как ни крути, связаны законы коммерческого театра.
Невозможно забыть финальную сцену в исполнении Фрейндлих: как она сидит на краешке кровати с телефонной трубкой в руке и с какой печальной нежностью говорит дочери через всю Америку: "Солнышко, эта авиакомпания потеряла весь мой багаж".
Скорочкина О. Дуэт для нищих богачей // Невское время. 1999. 13 апр.

«На афише БДТ - новое название. Скромное, вроде бы ничего не говорящее: Нил Саймон. "Калифорнийская сюита". О чем сюита, почему "калифорнийская", чего от нее ждать нам, зрителям, - вроде бы ничего заранее неясно. Впрочем, нет, если не просто скользнуть взглядом по афише, а поворошить в памяти, она заговорит.
Ну, конечно, Нил Саймон - это же популярный американский драматург, чьи "хорошо сделанные пьесы" прижились и у нас. На сцене БДТ годами шел спектакль "Этот пылкий влюбленный" с блистательным дуэтом А.Фрейндлих и В.Стржельчика. Было такое еще "до того" - до эпохи всеобщей коммерциализации театров, и ставил спектакль Г.Товстоногов. Попробуйте вообразить, что его спектакль наглым "чесом" прокатывается по российским городам и весям с билетами по сногсшибательной цене - невозможно! Но уже тогда о таком спектакле говорили - "бенефисный", "актерский", как бы осторожно выделяя из сводной афиши репертуарного театра-дома, намекая на возможность его автономного существования.
Теперь таких "автономных" постановок с неприкрытым коммерческим лицом развелось - жуть! Одна Москва систематически наводит дрожь на Питер своими гастрольными наскоками - громкие имена, убойная стоимость билетов и весьма скромный художественный результат. Впрочем, народ валом валит, прессой же очередные гастролеры вовсе не интересуются - касса "сделана" и без нее.
Тут-то и подоспевает премьера БДТ. Пьеса - "звездная", на двоих, и звезды в наличии. А Георгия Александровича уже десять лет как нет с нами, и одно имя не может охранить театр от всяческих, так скажем, веяний. Идет же рядом с его неувядаемым "Дядей Ваней" сегодня разудалая "Кадриль" - и ничего...
Да, но ведь здесь-то - товстоноговские звезды - Алиса Фрейндлих и Олег Басилашвили, они должны, обязаны служить гарантами того, что спектакль не свалится ни в одну, ни в другую бездну - ни в антрепризность, ни в провинциализм.
К тому же другой спектакль Н.Пинигина, идущий сейчас на большой сцене БДТ, - "Арт" - никак в провинциализме не упрекнешь. Напротив, изысканное зрелище, где за дискуссиями о ценностях абстрактной живописи проступает интереснейшее сцепление характеров, психологически тонко проработанных актерами. Значит, с этим режиссером и такое возможно?
Вот такие душераздирающие гадания по афише смущали меня, и выход был один - окунуться в спектакль, отбросив все предвзятости.
Первое впечатление... никакое. Номер в гостинице средней руки. Справа - спальня, слева - гостиная. Окна - во всю стену, и за ними - синее небо и ветвь цветущего дерева (юг!). Обстановка ничем не примечательная, сугубо функциональная. Но есть в ней (видимо, специально для нас, а не для обычных постояльцев американских гостиниц) особый шик: пользуясь дистанционным пультом (как для "телика"), можно не сходя с места раздвинуть занавеси на окнах и даже поднять на дыбы перегородку между комнатами (правда, зачем - неясно). Словом, оформление художника З.Марголина скорее информативно, чем образно. Вы получаете подтверждение, что Калифорния - это южный штат Америки и механизация быта в гостинице - на высоте. Не более того.
Впрочем, Бог с ней, с обстановкой. Вот от окна отделилась тоненькая женская фигурка в элегантном брючном костюме, приблизилась к нам... Она! Еще ничего не сказано, ничего не произошло, а ощущение внутреннего напряжения уже возникло. В том, как она закуривает сигарету, звонит по телефону портье, нервным движением поправляет коротко стриженые под мальчишку волосы, во всем сквозит эта внутренняя тревога и ожидание... чего? поединка? А вот и противник - большой, вальяжный, в светлой спортивной куртке, загорелый и моложаво-седой. Американская белозубая улыбка и спокойная доброжелательность - полная противоположность женщине.
Бывшие супруги, родители повзрослевшей дочери, которую им теперь приходится "делить". Но главное - не их теперешний спор. Актеры играют прошлое, которое никуда не ушло, стоило им встретиться, - оно ожило. Привычная конфронтация во всем, даже в мелочах, ибо у них разные жизненные ценности. Ей мила нью-йоркская деловая суета, знакомства, связи, встречи, марка автомобиля - стандартный набор. Ему - здешняя размеренность и тишина. У него другой стандартный набор. Он готов ей во всем уступать, но то, как искажается его лицо прежде, чем он ответит ей спокойно, и долгая пауза перед этим ответом, во время которой он привычно надувает щеки, говорят о многом. Чем неподвижнее он, тем нервнее и короче ее движения, кажется, что она танцует вокруг него какой-то мальчишеский "индейский" танец. У нее и мимика - как у дерзкого ребенка, который дразнит противника, уверенный в своей безнаказанности. Это отблески их былых семейных стычек, вечного спора за первенство... в любви? Совершенно нелогично с ее стороны вести себя сейчас так, когда каждый - отдельно, и что ей до него?.. А сколько затаенной ревности в небрежном, казалось бы вопросе, ирония прикрывает нечто, саднящее душу.
Наконец решила - уступить сейчас, чтобы победить потом. На глазах - слезы, на губах - старательная улыбка, и в голосе - непреклонность. Маленький стойкий и очень одинокий солдатик. Уже от порога он вдруг рывком поворачивает ее за плечо к себе лицом - и она благодарно и так по-женски утыкается ему в грудь. Минута блаженной слабости. А когда закроется за ним дверь, она попытается "сохранить лицо" хотя бы перед самой собой: позвонит портье с выговором за опоздавший к этому свиданию заказ - его любимый чай с лимоном.
Двое сыграли этюд о любви, которая не умирает, даже когда ее давно и согласно похоронили.
Следующая пара - другая история. И снова - о любви. Хотя, казалось бы, главное событие - несбывшаяся надежда уже немолодой актрисы на получение "Оскара". Она суетлива и даже несколько истерична: и платье-то ей не нравится, и времени собраться на церемонию - в обрез (впрочем, какой женщине его бы достало?). "Суматошные сборы" - так можно было бы оза-главить первый этюд, так сказать изнанка быта "звезды". Не стесняясь, задирает юбки: а что такого, она - обычная женщина. Загадочен скорее ее муж - словно в панцире своего смокинга и белоснежной сорочки, с гладко прилизанными на пробор седыми волосами, ироническим изломом бровей, сигарой в зубах и какой-то нарочитой чеканностью речи. Загадка раскрывается в развязке этой истории: "Оскара" она, конечно, не получила, немного (а вернее, сильно) подвыпила - и теперь играется этюд на тему "Что их связывает?" Снова поединок, но уже в ином жанре.
"Почему ты меня не любишь?" - вопрос она задает прямо в лоб, но ответа нет. Им сейчас владеют только два чувства - непонятное злорадство и вполне понятная усталость уже немолодого человека. С каким мстительным наслаждением он чеканит свое "Ты вела себя от-вра-ти-тель-но!" - словно реванш берет. И каким привычным жестом снимает свой широкий радикулитный пояс - сейчас, наверное, хорошо бы растереться чем-нибудь согревающим, прилечь ... Но нет, куда там! Она вскакивает на кровать, в боевой стойке, полураздетая, в полупрозрачном одеянии, сползающем с плеч, - фурия, все еще привлекательная, несмотря на годы и неудачи. Она "рвет страсти в клочья", он уходит в глухую оборону, корректно отбиваясь от ее обвинений в склонности к мальчикам: он - денди, он - джентльмен. Она - вся яростный вызов, он - ледяной сарказм. А мне тайный голос нашептывает: "Не верю". Не верю, потому что актер демонстрирует мне своего героя, и я буквально съеживаюсь, глядя как Басилашвили манерничает. Увы, и актриса здесь не вызвала моего сочувствия - ее Диана кричит о своей любви, ползает на коленях, и все это отдает немного vulgar, как писывали во времена Пушкина (поклон юбилею!). Впрочем, и здесь финал лирический: она покинула "поле боя" - их безрадостное супружеское ложе, убежала в гостиную, там скорчилась на полу у перил - и это мгновение тишины было моментом истины. Он наконец пожалел ее, страдающую, подошел, и она благодарно приникла к нему на грудь. Два не очень счастливых человека, необходимых друг другу в своем одиночестве. Музыка.
Что-то после этой истории мне немного взгрустнулось, и не героев жалко - актеров. Они заслуживали драматургии поглубже, посодержательнее... Оставался третий акт.
...Первое впечатление - шоковое: он вскакивает с кровати и мечется по спальне, седые кудряшки взъерошены, вид самый жалкий. Разыгрывается "классическая" ситуация: жена вот-вот появится на пороге, а в его постели спит мертвецки пьяная девица, неведомо как сюда попавшая. Ситуация водевильная, и театр выжимает из нее все возможное, к полному восторгу зала. И чем больше суетится актер, тем сильнее восторг. Хочется крикнуть - да остановитесь же! О, где ты, тень Г.А.?..
И она появилась. В облике жены. Поразительно то мудрое домашнее спокойствие, которым веет от всего облика скромной Милли - гладко причесанной, темноволосой и, кажется, даже темноглазой. (Знаменитые зеленые глаза-виноградины Алисы Фрейндлих, неужели вы умеете менять цвет?) Через все режиссерские смакования комедийных ситуаций она проходит с громадным чувством собственного достоинства и, не побоюсь сказать, женского материнского величия. Как неожиданно сострадающе смотрит она на спящую девчонку, прикрывая ее голый зад одеялом. Муж торопится помочь ей - и они укрывают ее вместе... Не случайно именно в этот момент у него вырывается: "Милли, я люблю тебя больше, чем когда-нибудь..." Она принимает это несвоевременное признание со спокойным достоинством - а как же иначе? Она знает - он не может не любить ее, ведь вся их прошлая жизнь была прожита в абсолютном и естественном доверии друг к другу. Вот эту атмосферу домашнего тепла, уюта чистоты отношений несет в себе Фрейндлих-Милли. Ей и в голову не приходит какое-нибудь грязное подозрение, несмотря на странное поведение мужа. Так долго не приходит, что надо ей прямо напороться на девчонку в постели, чтобы начать что-то понимать в происходящем. Вот эта внутренняя неуязвимость Милли и составляет ее нравственную силу, тот свет, отблески которого освещают и сиюминутную несуразицу, вклинившуюся в ее жизнь.
Как она, сидя у изголовья кровати, говорит по телефону с детьми, ссылаясь на пропажу багажа в аэропорту, - потому, мол, и голос у нее "не такой". Никто никогда не узнает, что она здесь пережила. А рука чужой девчонки, откинутая во сне, лежит у нее на коленях - и она не отталкивает ее, она - Мать. И когда на закрытие занавеса супруги выходят дружно под руку, он, уже пристойно одетый, благообразный, и она, с виду такая мышка, зал снова благодарно аплодирует, отзываясь не только на мастерство актрисы, но и на свет добра, который она несла.
Театр побеждает тогда, когда в теперешних анекдотах, цепь которых и составляет "Калифорнийскую сюиту", ему удается высветить историю взаимоотношений трех пар, таких разных и в то же время схожих, ибо их истории - это вечная история Мужчины и Женщины, история Любви. И первенство в этой игре с прошлым принадлежит А.Фрейндлих, ее мастерство и мудрая человечность таланта делают игру ювелирной, она - как бриллиант, поворачиваемый под лучом театрального света, вспыхивает мимолетно разными гранями.»
Марченко Т. О любви. Мимолетности // Петербургский театральный журнал. 1999. № 18-19.

«Американскому драматургу Нилу Саймону известности не занимать. Его пьесы с успехом шли на многих сценах мира, а в Нью-Йорке Саймон установил своего рода рекорд: в 70-е годы на Бродвее одновременно шли его четыре пьесы — небывалая удача для любого автора.
Пьесы Саймона постепенно пришли и в Россию. Первыми были его «Два — весельчака — два», поставленные на сцене Театра имени В. Ф. Комиссаржевской в 1979 году, а затем, в 1985-м, — «Этот пылкий влюбленный» в БДТ в постановке Г. Товстоногова, где роли блестяще исполнили А. Фрейндлих и В. Стржельчик. И вот четырнадцать лет спустя имя Нила Саймона снова появляется на афише БДТ: на этот раз режиссер Н. Пинигин осуществил постановку трехактной пьесы «Калифорнийская сюита», где в каждом акте, представляющем самостоятельную пьесу-миниатюру, с виртуозным мастерством создали совершенно разные характеры А. Фрейндлих и О. Басилашвили.
Зрительный зал разделился, условно говоря, на две части: те, кто в силу возраста никогда не видели «Пылкого влюбленного», а только наслышаны о его триумфальном успехе, восприняли новый спектакль с энтузиазмом; тех , кто не раз видел в свое время дуэт Фрейндлих — Стржельчик, не покидало ощущение чего-то уже хорошо знакомого.
Это, впрочем, и неудивительно. Многие пьесы Саймона выстроены по одному принципу — в номер гостиницы (или другой укромный уголок) приходят пары. Это могут быть муж и жена (разведенные или, напротив, празднующие годовщину своей свадьбы), молодые влюбленные, собирающиеся под венец, светские львы и львицы, вынужденные в силу обстоятельств признаться друг другу во всех грехах и т. д. Осознав еще в 1968 году, после успеха своей комедии «Плаза-отель сюита», что такой тип драматургии имеет успех у среднего американца, Саймон начинает штамповать пьесы одну за другой. Поэтому нужно признать, что комедии «Пылкий влюбленный» и «Калифорнийская сюита» — сестры-близнецы, созданные по одному рецепту. Но Саймон отлично понимал: его откровенно коммерческую драматургию могут освоить и поднять на подлинную художественную высоту только актеры большого дарования и опыта, в противном случае пьесы-миниатюры превратятся просто в бытовые зарисовки.
А. Фрейндлих и О. Басилашвили, вне сомнений, актеры того самого масштаба, на талант которых изначально и рассчитывал драматург. Их виртуозная актерская техника, умение превратить образ-эскиз в глубокий характер, искусство насытить простой житейский диалог десятками психологических оттенков — все это делает спектакль интересным и значительным. В нем, как и во всей драматургии Саймона, не следует искать социальных открытий или духовных прозрений. Здесь важно другое: и режиссер, и исполнители умело и тонко раскрывают мир обыкновенного (а порой и вовсе заурядного) человека со всеми его нелепостями, неурядицами, обидами и недоразумениями и относятся к этому миру с теплотой и легким юмором.
Три героини А. Фрейндлих — журналистка-разведенка, звезда кино и обычная мама большого семейства — сыграны актрисой с глубоким пониманием женской судьбы, такой непредсказуемой и зависимой от превратностей жизни. Многолик и О. Басилашвили в этом спектакле — редактор газеты, антиквар-эстет и преданный супруг, лишь «по нелепой случайности» изменивший своей столь же преданной и праведной супруге. Каждый созданный им образ — это и увлекательное путешествие в прошлое героя, и речевая игра-характеристика, и блестки юмора, который скрашивает нелегкую жизнь каждого персонажа.
У пьес Саймона есть отличительная черта: все душевные драмы, все семейные ссоры и перепалки заканчиваются миром, а невзгоды отступают, хотя бы на время, куда-то на второй план. Этот мотив подчеркнут и в спектакле, во всех трех миниатюрах. И на сердце зрителей, наверняка переживших нечто подобное и в своей жизни, проливается некий благостный бальзам, и возникает лучик надежды: может быть, и в нашей трудной жизни все утрясется, успокоится и утихомирится. Чем мы хуже героев Нила Саймона?»
Ступников И. Дуэт колоратуры и баритона // Санкт-Петербургские ведомости. 1999. 16 марта.